. храм Вознесения Господня в Кашире - литургия верных 2
Среда, 25.04.2018, 08:00

...

Меню сайта
Наш плеер



Статистика
     
      Священник же на место троичного славословия возглашает: «И сподоби нас, Владыко, со дерзновением, неосужденно сметь призывать Тебя, небеснаго Бога Отца и глаголати». И все верные в эту минуту не как рабы, исполненные страха, но как дети, как чистые младенцы, доведенные самими моленьями и всею службою и постепенным ходом ее святых обрядов до того небесно-умиленного, ангельского состояния души, в котором может прямо говорить человек с Богом, как с нежнейшим отцом, произносят сию молитву Господню: «Отче наш, иже оси на небесех! да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим, и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго». 

         Все обняла собою сия молитва, и в ней все заключилось, что нам нужно. Прошеньем: «да святится имя Твое», просится первое, о чем прежде всего мы должны просить: где святится Божье имя, там всем хорошо, там, значит, все в любви живут, ибо любовью только святится имя Божие. Словами: «да приидет царствие Твое», вызывается царство правды на землю, ибо без прихода Божья не быть правде: ибо Бог есть правда. К словам: «да будет воля Твоя», приводит человека и вера и разум: чья же воля может быть прекрасней Божьей воли? Кто же лучше самого Творца знает, что нужно Его творению? Кому же ввериться, как не Тому, Который весь есть благотворящее благо и совершенство? Словом: «даждь нам хлеб наш насущный», просим мы всего, что нужно для дневного существованья нашего, хлеб же наш есть Божья премудрость, есть сам Христос. Он сам сказал: «Аз есмь хлеб, и ядый Меня не умрет». Словом: «остави нам долги наша», мы просим о снятии с нас всех тяжких грехов наших, на нас тяготеющих, – просим прощения нам всего того, чем задолжали мы самому Творцу в лице братии наших. Который ежедневно и ежеминутно в образе их протягивает нам руку свою, надрывающим всю душу воплем умоляя о милости и милосердии. Словом: «не введи нас во искушение», мы просим о избавлении нас от всего смущающего дух наш и отъемлющего у нас душевное спокойствие. Словом: «но избави нас от лукаваго», мы просим о небесной радости: ибо как только отступает от нас лукавый, радость уже вдруг входит в нашу душу, и мы уже на земле, как на небесах. 

        Так все заключает в себе и все объемлет собою сия молитва, которою молиться научила нас сама Премудрость Божия, и кому же молиться? Молиться Отцу Премудрости, породившему Премудрость свою прежде веков. Так как всё предстоящие должны повторять в себе молитву сию не устами, но самой чистой невинностью младенческого сердца, то и самое пенье ее на ликах должно быть младенческое: не мужественными и суровыми звуками, но звуками младенческими, как бы лобзающими самую душу, должна воспеваться сия молитва, да весеннее дыхание самих небес в ней слышится, да лобзание самих ангелов в ней носится, ибо в молитве этой уже не называем мы и Богом Того, Кто сотворил нас, а говорим Ему просто: «Отче наш!» 

         Иерей приветствует из глубины олтаря как бы приветствием Спасителя: «Мир всем!» Ему ответствуют: «И духови твоему!» Напоминая о сердечном внутреннем исповедании, которое должен всякий совершить внутри самого себя в сию минуту, диакон взывает: «Главы ваши Господеви преклоните!» И, преклонив главы свои, все до единого из предстоящих произносят в себе почти такую молитву: «Тебе, Господи Боже мой, преклоняю главу и во исповедании сердечном вопию: Грешен, Господи, и недостоин просить у Тебя прощения, но Ты, как человеколюбец, так же ни за что, как блуднаго сына, меня помилуй, как мытаря, меня оправдай и удостой меня, как разбойника. Твоего небеснаго царства». И когда все таким образом, преклонив главы свои, пребывают в внутреннем сокрушении сердечном, иерей молится у олтаря за всех такими, внутри самого себя произносимыми словами: «Благодарим Тебя, Царю невидимый, иже неисчетною Твоею силою вся содетельствовал еси, и множеством милости Твоея от небытия в бытие вся привел еси, Сам, Владыко, с небес призри на преклонивших Тебе главы своя, ибо подклонили они их не плоти и крови, но Тебе, страшному Богу. Ты же, Владыко, все, что предлежит нам, изравняй во благо нам, каждому по потребности его: плавающим сплавай, путешествующим спутешествуй, недугующим исцели. Врачу душ и телес!» И возглашает вслед за тем великолепное троичное славословие, обращенное к небесной милости Божией: «Благодатию, и щедротами, и человеколюбием единороднаго Сына Твоего, с Ним же благословен еси, со пресвятым, благим и животворящим Твоим Духом, ныне и присно, и во веки веков!» Лик возглашает: «Аминь». А священник, приуготовляя к приобщению себя самого и всех потом тела и крови Христовой, молится такою тайною молитвою: «Вонми, Господи, Иисусе Христе, Боже наш, от святаго жилища Твоего и от престола славы царствия Твоего! Прииди освятить нас, горе с Отцем сидящий и здесь невидимо нам спребывающий, и сподоби державной рукой Твоей преподать нам священникам пречистое тело Твое и честную кровь Твою, а нами всем Твоим людям». 

        Во время глаголания сей молитвы диакон готовится к причащению: становится перед царскими вратами, опоясуя себя орарем и складывая его крестовидно на себе в подобье ангелов, крестовидно складывающих на себе крылья и закрывающих ими лица свои перед неприступным светом божества. Поклоняясь три раза, так же как и священник, произносит он три раза в себе: «Боже, очисти меня грешнаго и помилуй меня!» Когда же священник прострет руки свои к святому дискосу, воздвигающим словом «вонмем» напоминает он всем во храме к устремлению мысли на происходящее. Олтарь сокрывается от глаз народа, завеса задергивается, да совершится прежде приобщение самих иереев. Один только голос иерея, подъемлющего святой дискос, «Святая святым» раздается из олтаря. Содрогаясь от сего возвещения, говорящего, что нужно быть святым для принятия святыни, весь молящийся храм ответствует ему: «Един свят, един Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца», и воспевается вслед за тем хвалебный гимн святому, его же день, в возвещенье, что можно быть святу человеку, так же как стал свят святой, которому гимн поется: стал свят он не своей святостью, но святостью самого Христа. Пребываньем во Христе святится человек и в такие минуты пребыванья свят, как сам Христос, подобно как железо, когда пребывает в огне, становится и само огонь и потухает вмиг, как только изъемлется из огня, и становится вновь темным железом. 

         Священник раздробляет теперь святой хлеб, сначала по закону, начертанному на проскомидии, на четыре части, с благоговением произнося: «раздробляется и разделяется агнец Божий, раздробляемый и неразделяемый, всегда ядомый и никогдаже иждиваемый, но освящаяй причащающаяся». И, сохранив одну из сих частей для приобщения себя и диакона святого тела в виде, не соединенном еще с кровью, дробит потом части хлеба по числу приобщающихся, но не дробится в сем дроблении самое тело Христово, которого и кость не сокрушилась, и в малейшей частице сохраняется тот же всецелый Христос, как в каждом члене нашего тела присутствует та же человеческая душа нераздельная и всецелая, как в зеркале, хотя бы оно и сокрушилось на сотни кусков, сохраняется отраженье тех же предметов даже в самом малейшем куске. Как в звуке, нас огласившем, сохраняется то же единство его, и остается он тот же самый единый всецелый звук, хотя и тысячи ушей его слышали. Но в чашу не погружаются все те части, которые были вынуты на проскомидии во имя святых, во имя усопших и во имя некоторых живущих. Они остаются до времени еще на дискосе; только частями, составляющими тело и кровь Господню, приобщается церковь. В первоначальные времена Церкви причащались ими в виде несосдиненном, как ныне приобщаются у нас одни иереи, и каждый, приемля в руки тело Господа, испивал потом сам из чаши. Но когда,– бесчинством невежественных новообращенных христиан, ставших только по имени христианами,– начали уносить святые Дары в дома свои, употребляя их в суеверия и колдовства, или же бесчинно обращаться с ними тут же во храме, толкая друг друга, производя шум и даже проливая святые Дары, когда нашлись в необходимости отцы многих церквей отменить вовсе приобщение крови для всего народа, заменив его хлебным знаком облатки, как сделала то у себя католическая западная церковь,– тогда святой Иоанн Златоуст, чтобы не случилось и в церкви восточной того, установил преподавать народу кровь и тело не порознь, но в соединенном виде, и не давать ему ни того, ни другого в собственные руки, но преподавать святой ложкой, имеющей образ тех клещей, которыми огненный серафим прикоснулся устам пророка Исаии, дабы напомнить всем, какого рода то прикосновение, которое готово прикоснуться устам, дабы увидел ясно всяк, что сей святой ложкой держит иерей тот горящий угль, который схватил таинственными клещами серафим от самого жертвенника Божия, дабы единым только прикосновением его к устам пророка отъять от него всё грехи его. Тот же самый Златоуст, чтобы удалить с тем вместе всякую мысль о том, что сие соединение тела и крови воедино и вместе делается произвольно иереем, ввел в минуту самого соединения их вместе влитие теплой воды в сосуд, знаменующее теплотворную благодать Духа Святого, изливаемую в разрешение такого соединения, почему и произносится при этом диаконом: «Теплота веры, исполнь Духа Святаго». А на самое влитие теплоты призывается благословение того же Духа Святого, чтобы ничто не совершилось при этом без благословенья самого Господа, чтобы в то же время и теплота послужила подобием теплоте крови, давая самим вкушеньем ее чувствовать всякому, что не от мертвого тела, из которого не истекает теплая кровь, но от живого, животворящего и животворного тела Господня он ее приемлет, чтобы и здесь он слышал возвещенье того, что и от мертвого тела Господня не отступила божественная душа и было действ Духа оно полно, и божество с ним не разлучалось. 
Приобща вначале себя, потом диакона, служитель Христов предстоит новым человеком, как очищенный святынею приобщения от всех своих прегрешений, как святой истинно в эту минуту и как достойный приобщать других.

         Врата царские разверзаются, диакон возносит торжественный глас: «со страхом Божиим и верою приступите!» И всем предстоит преображенный серафим с святой чашей в руках – иерей, во святых вратах стоящий. 

         Горя желанием Бога, сгорая любовным пламенем к Нему, сложив руки крестом на груди своей, один за другим подступают к нему приобщающиеся, и, преклоня главу, повторяет всяк в себе сие исповедание Распятого: 

         «Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от них же первый есмь аз. Еще верую, яко сие самое есть пречистое тело Твое, и сия есть самая честная кровь Твоя, молюся убо Тебе: помилуй мя и прости ми прегрешения моя вольная и невольная, яже словом, яже делом, яже ведением и неведением, и сподоби мя неосужденно причаститися пречистых Твоих таинств во оставление грехов и в жизнь вечную». И, остановившись на одно мгновение, дабы объять мыслию значение того, к чему приступает, продолжает глубиной сердца своего повторять последующие слова: 

         «Вечери Твоея тайныя днесь, Сыне Божий, причастника меня приими: не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам яко Июда, но яко разбойник исповедую Тя: помяни меня, Господи, во царствии Твоем». И, совершив один миг благоговейного молчания в себе, продолжает: «Да не в суд или во осуждение будет мне причащение святых Твоих таин, Господи, но во исцеление души и тела». 

         И, прочитав сие исповедание, уже не так, как к иерею, но как к самому огненному серафиму, приступает каждый, готовясь раскрытыми устами принять с святыя ложки тот огнепальный угль святого тела и крови Господа, который долженствует в нем попалить, как тленный хворост, весь черный дрязг его прегрешений, изгнав вечную ночь из души его, превратив его самого в просветленного серафима. И когда, подняв святую ложку над устами его и упомянувши его, произнесет иерей: «Причащается раб Божий честныя и святыя крови Господа и Бога и спаса нашего Иисуса Христа во оставление грехов своих и в жизнь вечную», приемлет он тело и кровь Господа, и в них приемлет минуту свиданья с Богом, становясь лицом к лицу к Нему самому. В минуте этой нет времени, и ничем не отличается она от самой вечности, ибо в ней пребывает Тот, Кто есть начало вечности. Прияв в теле и крови сию великую минуту, исполненный святого ужаса стоит приобщившийся: святым воздухом осушаются уста его при повторении серафимских слов пророку Исаие: «Се прикоснуся устнам твоим, и отымет беззакония Твоя, и грехи Твоя очистит». Сам святой, возвращается он от святыя чаши, поклоняясь святым, их приветствуя, и поклоняясь всем предстоящим, как ближайшим в несколько раз своему сердцу, чем дотоле, как связавшихся теперь с ним узами святого, небесного родства, и становится потом на свое место, исполненный той мысли, что принял в себя самого Христа и что Христос в нем, что Христос сошел своею плотью, как во гроб, к нему в утробу, дабы, проникнув потом в тайное хранилище сердца, воскреснуть в духе его, совершая в нем самом и погребенье, и воскресенье свое. Сияет светом сего духовного воскресенья вся церковь, и воспевают певцы сии ликующие песни: 

         «Воскресение Христово видевше, поклонимся святому Господу Иисусу, единому безгрешному. Кресту Твоему поклоняемся, Христе, и святое воскресение Твое поем и славим: Ты бо еси Бог наш, разве Тебе иного не знаем, имя Твое именуем. Приидите вси вернии, поклонимся святому Христову воскресению: се бо прииде крестом радость всему миру. Всегда благословяще Господа, поем воскресение Его: распятие бо претерпев, смертию смерть разруши». И подобно ангелам, соединяющимся в это время: 

         «Светися, светися, новый Иерусалиме, слава бо Господня на тебе воссия. Ликуй ныне и веселися, Сионе; Ты же чистая красуйся Богородице о восстании рождества Твоего. О пасха велия и священнейшая Христе! О мудросте и слове Божий и сило! подавай нам истее Тебе причащатися, в невечернем дни царствия Твоего!» 

         В продолжение же того, как воскресными песнями оглашается ликующая церковь, священник в закрытом олтаре, постановив святую чашу на святую трапезу, которая, так же как и дискос, покрывается вновь покровами, произносит благодарственную молитву самому благодетелю душ Господу за удостоение приобщиться небесных и бессмертных Его таинств и заключает ее прошением, да исправит путь наш, утвердит нас всех в священном страхе к Нему соблюдать житие наше и соделает твердыми стопы наши. 

        И разверзаются затем в последний раз царские врата, возвещая разверзаньем своим разверзанье самого царствия небесного, которое доставил Христос всем принесеньем самого Себя в духовную снедь всему миру. В виде святой чаши, износимой диаконом в сопровождении слов: «со страхом Божиим и верою приступите», и в ее отнесении изобразуется исход самого Господа к народу, дабы возвести их всех с собою в дом Отца Своего. Громом торжественного песнопения гремит весь лик в ответ: «Благословен грядый во имя Господне, Бог Господь и явися нам!» И громом песнопенья духовного, исходящего из глубины возрастающего духа, совоспевает ему вся церковь. Священник же, благословив предстоящих словами: «Спаси, Боже, люди Твоя и благослови достояние Твое»,– ибо предполагает, что все по чистоте в эту минуту обратились в собственное достояние Божие,– устремляется мыслью к вознесению Господню, которым завершилось Его пребыванье на земле: становится вместе с диаконом пред святым престолом и, поклоняясь, кадит он в последний раз, и кадя произносит в себе: «Вознесися на небеса, Боже, и по всей земли слава Твоя», между тем как лик восторгающим песнопением и звуками, сияющими весельем духовным, стремит просветленные души всех предстоящих к произнесению вослед за ним сих слов самой радости духовной: «Видехом свет истинный, прияхом Духа небеснаго, обретохом веру истинную, нераздельной Троице поклоняемся. Та бо нас спасла есть». 

         Диакон показывается в святых дверях с святым дискосом на главе, не произнося ни одного слова: безмолвным воззреньем своим на все собранье и уходом знаменует удаленье от нас и вознесенье Господне. Вослед за диаконом показывается в святых дверях иерей с святою чашею и возвещает пребывание с нами до скончания веков вознесшегося Господа словами: «Всегда, ныне и присно, и во веки веков», после чего и чаша, и дискос относятся вновь на боковой жертвенник, на котором совершалась проскомидия, который изобразует теперь уже не вертеп, видевший рождение Христово, но то верховное место славы, где совершился возврат Сына в лоно Отчее. 

       Здесь вся церковь, предводимая поющим ликом, соединяется в одно торжественно- благодарное пение душ своих; и сии суть слова ее восхваления: «Да исполнятся уста наша хваления Твоего, Господи, яко да поем славу Твою, яко сподобил еси нас причаститися святым Твоим божественным, бессмертным и животворящим тайнам: соблюди нас во Твоей святыни, весь день поучатися правде Твоей!» И воспевает троекратно вослед за тем хор певцов воздвигающее слово: «аллилуия», говорящее им непрестающее хождение и всюду пребывание Божье. Диакон же восходит на амвон воздвигнуть в последний раз предстоящих к моленьям благодарственным. Подняв орарь тремя перстами руки своей, говорит он: «Прости, приимше божественных, святых, пречистых, бессмертных, небесных и животворящих, страшных Христовых тайн, достойно благо- дарим Господа». И благодаря сердцами, воспевают все тихо: «Господи, помилуй!» – «Заступи, спаси, помилуй и сохрани нас. Боже, Твоею благодатью!» – взывает в последний раз диакон. И воспевают все: «Господи, помилуй!» – «День весь совершен свят, мирен и безгрешен испросивши, сами себя и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим». И с покорностью кроткой младенца, в небесной доверенности к Богу, все восклицают: «Тебе, Господи!» А священник, складывая в это время антиминс и с евангелием в руках, ознаменовав... возглашает троичное славословие, которое, озаряв доселе, подобно всеозаряющему маяку, весь путь богослужения, и теперь вспыхивает еще сильнейшим светом в просветившихся душах; и такое на сей раз обращение троичного славословия: «Яко Ты еси освящение наше, и Тебе славу воссылаем, Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков». 

         Затем священник приступает к боковому жертвеннику, на котором постановлены чаша и дискос. Все те частицы, которые оставались доселе на дискосе и были вынуты на проскомидии в воспоминание святых, в упокой усопших и в душевное здравие живущих, теперь погружены во святую чашу, и в сем действии их погружения приобщается телу и крови Христовой вся Церковь Его – и та, которая еще странствует и воинствует на земле, и та, которая уже торжествует на небесах: Богоматерь, пророки, апостолы, отцы церковные, святители, отшельники, мученики, все грешные, за которые были вынуты части, на земле живущие и отошедшие, приобщаются в эту минуту телу и крови Христовой. И священник, предстоя в такую минуту пред Богом, как представитель всей Его Церкви, испивает из чаши сие причащение всех и, приемля в себя приобщение всех, молится о всех, да омыются грехи их, ибо за искупленье всех принесена жертва Христом, как за тех, которые жили до Его пришествия, так и за тех, которые жили по пришествии Его. И как бы ни была грешна молитва его, но священник возносит ее за всех, даже за самих святейших, ибо, как сказал Златоуст, общее предлежит очищение вселенныя. 

         Церковь повелевает о всех возносить всеобщую молитву: высокое значение такой молитвы и ее строгая надобность узнались не мудрецами мира и не совопросниками века, но теми верховными людьми, которые высоким духовным совершенством и небесно-ангельской жизнью дошли до познания глубочайших душевных тайн и видели уже ясно, что разлуки нет между живущими в Боге, что минутной тленностью нашего тела не прекращаются сношения, и что любовь, завязанная на земле, приходит в большую меру на небесах, как на родине своей, и брат, отшедший от нас, становится еще ближе к нам от силы любви. И все, что ни истекает из Христа, то вечно, как вечен сам источник, из которого оно истекает. Слышали также они высшими органами чувств своих, что и на небесах торжествующая Церковь долженствует молиться и молится также о странствующих на земле братьях своих; слышали они, что Бог предоставил, как лучшее из наслаждений, наслажденье молиться, ибо ничего не совершает Бог и ничему не благодетельствует, не делая участником в самом совершении и в самом благодеянии своем свое творение, да насладится оно высоким блаженством благотворения: несет ангел его повеление и утопает в блаженстве уже оттого, что несет Его повеление. Молится на небесах святой о братьях своих на земле и утопает в блаженстве уже оттого, что молится. И все соучаствует с Богом во всех высочайших Его наслаждениях и блаженствах; миллионы совершеннейших творений исходит из рук Божиих, дабы участвовать в высших и высших блаженствах, и нет им конца, как нет конца Божьим блаженствам. Испив из чаши приобщение всех с Богом, иерей выносит народу те просфоры, от которых были отделены и изъяты частицы, и сим сохраняет высокий древний образ трапезы любви, исполнявшийся христианами первых времен. Хотя и не накрывается теперь для этого стол, по причине того что невежественными христианами, безумным буйством их ликований, словами раздора, а не любви, давно была опозорена святыня этого трогательного небесного пиршества в самом дому Божием, на котором все пировавшие были святы, как одна душа были души их, и, чистые младенцы сердцем, вели они такую беседу, как бы у самого Бога были на небесах; хотя сами церкви увидели строгую надобность уничтожить это, и самое воспоминание об этой трапезе исчезнуло во многих церквах; но несмотря на то одна Восточная Церковь не могла решиться на уничтожение вовсе такого обряда, и в раздачу святого хлеба посреди церкви всему народу совершает ту же святую трапезу любви. А потому всяк приемлющий просфору и приемлет ее, как хлеб от того пиршества, за которым сам Хозяин мира беседовал с людьми своими, – а потому вкушал бы благоговейно, представляя себя окруженного всеми людьми, как нежнейшими братьями своими, – и так же, как было в обычае первоначальной церкви, вкушает его прежде всякой другой пищи, или относит в дом свой домашним, или же отправляет больным, неимущим и тем, которые почему-нибудь не могли быть на то время в церкви. 

         Раздав святой хлеб, священник творит отпуск литургии и благословляет весь народ словами: «Христос, истинный Бог наш, молитвами пречистыя своея Матери, молитвами Отца нашего архиепископа Иоанна Златоуста (если литургия Златоуста идет день в день), молитвами святаго (и называет по имени святаго, его же день) и всех святых помилует и спасет нас, яко благ и человеколюбец». Народ, знаменуясь крестом и поклоняясь, расходится при громком пении лика, многолетствующего императора. 

         Священник в олтаре совлекается от одеяний своих, произнося: «Ныне отпущаеши раба Твоего», и сопровождая разоблачение хвалебными тропарями, гимнами отцу и святителю церковному, которого служилась литургия, и Той пречистой святой Деве, в Которой совершилось вочеловеченье Того, Кому служилась вся литургия. Диакон в это время потребляет все оставшееся в чаше и потом, налив в нее вина и воды и всполоснув внутренние стены ее, испивает, осушив тщательно губкой, дабы ничто не оставалось, слагает святые сосуды вместе, покрыв и обвязав их, и подобно священнику говорит: «Ныне отпущаеши раба Твоего», повторяя те же песни и молитвы. И оба выходят наконец из храма, неся сияющую свежесть в лице, радость ликующую в духе, благодаренье Господу на устах своих.


Назад     Содержание     Вперёд


Календарь
Полезные ссылки
Copyright MyCorp © 2018 Конструктор сайтов - uCoz